Почему округа Алабамы, где в 1860-х было меньше рабов, голосовали за Дональда Трампа

«Представь себе, — говорит Гленн Драммонд, показывая на поля за окном пикапа, — здесь везде был сосновый лес». В начале ХІХ века тот, кто ехал по этому отрезку старой федеральной дороги в округе Мейкон в штате Алабама, «не знал, что скрывается за следующим деревом».

Здесь водились медведи, гремучие змеи и жили непокорные коренные американцы, с чьими торговыми путями пересекалась эта дорога. Сейчас археологи ведут раскопки в Ворриор-Стенде, где вождь племени криков держал заезд и где нашли английские люльки и французские кремневые замки к ружьям; а на несколько миль дальше, в Крик-Стенде, стоит старинная методистская церковь. Далее современная автострада обращает прочь от старой грунтовки, которая исчезает в полях и рощах.

Федеральная трасса из Вашингтона до Нового Орлеана, которую некоторое время называли «Аппиевою дорогой Юга», стала не нужна, как только появились пароходы, железные дороги и телеграф. Но за свой недолгий звездный час она обусловила войну с племенами криков, а затем способствовала их уничтожению. После завоевания пришла миграция: «Когда разбили индейцев, — рассказывает Драммонд, который разбирается в истории дороги, — по ней двинулся поток поселенцев». Часть этих первопроходцев заняла хорошие земли центральной Алабамы в так называемом Черном поясе плодородных почв, обустроила хлопковые плантации и начала завозить рабов, которые должны были там трудиться. Другие делали то же самое на пойменных равнинах реки Теннесси. Впоследствии бедные мигранты заселили песчаный регион Вайрграсс на юго-востоке и живописные, но не такие плодородные холмы на севере, где было меньше рабов и путей.

Эта экономическая модель превратилась вскоре на политическую, которая, по сути, держалась два века — даже когда электорат сменился, а дорогу, что поспособствовала его разграничению, поглотила природа. В тот модели мелкие фермеры и землевладельцы, их потомки, иногда восставали против класса плантаторов и его современных аналогов, особенно когда трудности побудили их собираться под знаменами харизматичного лидера. Несмотря на системность этого цикла, история имеет свои нюансы. Популизм в Алабаме — как и в других штатах, что приложились к победе Дональда Трампа, — не всегда, как могло показаться, держался на предубеждениях. Скорее наоборот. Не меньшим образом его питало глубокое (и часто небезосновательное) ощущение, что власть — это банда мошенников, а политики — орудие плутократии.

Рождение свободного штата

Инаугурационное выступление Трампа по Fox News с восторгом смотрели в закусочной jack’s, что в городке Дабл-Спрингс на севере Алабамы. «Одна из лучших речей, которые я вообще слышал, — сказал посетитель в рабочих ботинках и камуфляже, которые здесь носят многие. — Крутой будет президент». Такой энтузиазм не удивляет. Алабама — один из тех штатов, где в ноябре Трамп победил с наибольшим отрывом. А округ Винстон, с центром в Дабл-Спрингсе, дал ему все голоса: 90% здешних избирателей поддержали нынешнего президента.

Сначала Уинстон выдается приезжим именно таким, каким и должен им выдаваться сельский Юг. Здесь две главные святыни: футбольная команда Алабамского университета и баптистская церковь. Ответвление обступленных лесами дорог пестрят указателями к лесным часовням. В округе до сих пор царит сухой закон; в самом Дабл-Спрингсе четыре года назад едва набралось достаточное количество голосов за продажу алкоголя. По словам мэра Элмо Робинсона, количество задержанных за рулем в нетрезвом состоянии с тех пор снизилось, потому что люди перестали ездить за спиртным в город Джаспер в соседнем округе Уокер и дуть его по дороге назад. В вечер инаугурации на караоке в единственном ресторане, где подают крепкие напитки, мужчины в ковбойских шляпах напевали народные песни о Боге и о любви.

Но Уинстон и окружающие округа не такие простые в политическом смысле, как может казаться, и никогда простыми не были. Вместо того, чтобы ехать по федеральной дороге первые европейские поселенцы прибывали в эти края преимущественно через Аппалачи из других горных районов и занимали землю, которую можно было купить недорого, маленькими участками, или просто самовольно селились на свободных землях. Они вели приусадебное хозяйство для собственного проживания, охотились и ловили рыбу. Как и Трамп, эти свободные фермеры глубоко уважали жесткого популиста Эндрю Джексона, который был президентом в 1829-1837 годах.

Местные жили изолированно: бывший редактор газеты Daily Mountain Eagle («Ежедневка «Горный орел») в Джаспери Скип Такер рассказал, что издание назвали так, потому что погонщик мулов, который развозил первый тираж, пошутил, мол, новости здесь по силам собрать только орлу. Но вскоре начались трения с земельными спекулянтами, банкирами и крупными плантаторами. По словам отставного директора архивного департамента штата Эда Бриджеса, фермеры-горцы были «потомками крепостных и крестьян Европы» и «боялись возникновения новой аристократии».

С началом гражданской войны трения переросло в конфликт. Округ Уинстон был самым бедным в штате. Как и кое-где в южных предгорьях Аппалачей, здесь было мало (всего 14) рабовладельцев. Некоторые общины присоединились к конфедератам, наслушавшись призывов о поддержке земляков или о превосходстве белых. Но не Уинстон. Как свидетельствует хроника округа, написанная местным историком Доном Доддом, в резолюции, утвержденной в таверне Луни, говорилось, что если штат может выйти из Федерации, то округ может выйти из штата. Граждане просили, чтобы им дали возможность самим определять свою судьбу «здесь, среди гор и холмов северо-западной Алабамы». Но в покое их не оставили. Зато они вели партизанскую войну в миниатюре против офицеров, которые вербовали солдат и мародеров. Дезертиры находили приют в пустынных скалах и пещерах, а владелец таверны Билл Луни получил прозвище Черный Лис за необыкновенную изобретательность, когда проводил их на позиций Федерации.

Сегодня возле здания суда в Дабл-Спрингсе стоит скульптура — собирательный образ солдат Севера и Юга (большинством таких памятников на Юге отмечали только южан). В надписи, который сделал Додд, сказано, что за Федерацию воевало вдвое больше местных жителей, чем за Конфедерацию, которую горожане до сих пор вспоминают недобрым словом. Прежняя непримиримость частично сохранилась и до наших дней, как и неприятие высокомерных элит. Дорогой с Дабл-Спрингса до Хейливилла, крупнейшего города в округе, можно увидеть сарай с гордой вывеской «Свободный штат Уинстон». «Мы все еще за независимость», — говорит мэр Робинсон. Вскоре этот дух снова вырвался на волю.

Людям нужно спасение

Плантатор Рубен Колб, что баллотировался на выборах губернатора в 1890-х, был богачом, но его сторонникам, которых возмущал истеблишмент (как и симпатикам Трампа), было до того безразлично. Во время войны он командовал артиллерией Конфедерации, недолгое время руководил оперным театром а затем, уже как фермер на юге Алабамы, вывел чрезвычайно выносливый сорт арбуза, который назвал «Жемчужина Колба». Семяна раздавали в рекламных сумках с именем политика и его портретом с пышными усами. Колб стал лицом новой большой волны антиэлитизма.

В течение десятилетий после гражданской войны мелкие фермеры горных и предгорных округов Алабамы (Уинстон) и региона Вайрграсс были убеждены, что их используют. Так оно и было. Стоимость земли резко падала, а налоги на недвижимость росли. Через потребность в деньгах много кто начал культивировать хлопчатник, цена на который почти сразу обвалилась. Кого разорили проценты, которые правили за свой товар поставщики, или — когда они продали свои угодья и были вынуждены арендовать чужие — алчные землевладельцы. В книге «Бедный, но гордый» («Poor but Proud») историк Вейн Флинт описывает жизнь фермера из округа Уинстон Дэвида Манаско. В 1860-м тот имел земли и имущества на немаленькую сумму, $1400. А к 1880-м уже был дольником, то есть принадлежал к самой низшей касте арендаторов.

Эти люди не только терпели экономических трудностей, но и теряли честь. Пусть их грунт был и самым бедным, но это была своя земля, и всегда сохранялась надежда купить еще клочок. А так земледельцы скатывались со свободы незанятой территории к зависимости. «У нас в Алабаме этого было больше, чем в остальных регионах страны», — говорит Бриджес про тот социально-экономический дауншифтинг. Он не прекратился. Сейчас продается немало скромных домиков, разбросанных по густым лесам и берегам спрятанных среди них озер округа Уинстон. Здесь, до сих пор в одном из беднейших уголков одного из беднейших штатов Америки, закрытыми стоят магазины, супермаркеты и даже некоторые из тех бесчисленных церквей. Зато хватает шрота и свалок. Вокруг Дабл-Спрингса, по словам Робинсона, крупнейшие работодатели — это лесопилки и производители трейлеров; он надеется, что будет больше туристов. Небоскребы Бирмингема кажутся такими же далекими, как последователям Колба казалась промышленная состоятельность разрекламированного послевоенного «Нового Юга».

«Людям нужно спасение, — восклицал он, — и сам Бог видит, что они имеют право требовать его». Его кампании были элементом более широкого фермерского движения, который во время сельскохозяйственной депрессии 1890-х годов нашел выход в Популистской (Народной) партии. В 1892-м Колб пошел на губернаторские выборы как демократ-джефферсонианец (совсем отбросить демократическую вывеску было слишком рискованно), но и тогда, и в 1894 году его электоральная программа была популистской. Он выступал за градацию налогов, улучшение государственных школ, банковскую и валютную реформы и справедливые цены на железной дороге. В коалиции, в которой приняли и рабочих новой индустрии Алабамы, он пообещал не допускать пролетариев-каторжан на шахты, где их использовали в качестве штрейкбрехеров. Все невзгоды фермеров, даже вызванные неотвратимыми рыночными факторами, он приписывал закулисным играм различных клик. Это похоже на заявления Трампа о том, что глобализацию можно развернуть обратно, если прижать «больших боссов».

Дети из семей сторонников Колба носили ожерелья из початков кукурузы. Но борьба с ним была грубой. Так называемые бурбоны — демократы-олигархи, которые представляли промышленных магнатов (те выступали против налогов, их называли «большими мулами»), и плантаторов, — вовсю поливали Колба грязью, насколько это было возможно во времена, когда еще не было интернета. Как вспоминает Уильям Роджерс в «Восстании деревенщины» («The One-Gallused Rebellion»), его обвиняли в завышении своих расходов на должности комиссара по сельскому хозяйству и в махинациях при продаже хлопчатника. Как это часто бывает, инсинуации дали обратный эффект: современник Колба говорил, что тот «обязан своей славой врагам». В конце концов, его противники прибегли к мошенничеству — уже реальному: насилие, подкуп, вброс «левых» бюллетеней, раздутые цифры. Проиграв официально, Колб заявил о своей победе и составил символическую присягу. Но бунт на его поддержку, о котором ходило столько слухов, не состоялся. «Его обманули», — считает Флинт.

Если взглянуть на результаты, сразу видно, где зарождались махинации. Колб легко победил в регионе Вайрграсс и горных округах. Но проиграл через большое преимущество «бурбонов» в Черном поясе, где тысячи афроамериканцев, еще не лишенных права голоса, якобы проголосовали против своих собственных интересов, которые пообещал защищать Колб. Его поддержка прав черных (хотя, может, она и была тактическим ходом), в частности права голоса, для того времени виделась прогрессивной. Правда, много белых относилось к этому скептически (Додд говорит, что мнения относительно расового вопроса в горных районах до сих пор не идеальны, несмотря на (или через) то что чернокожих там очень мало). Но больше всего в этом популистском движении удивляет (как на то время), что расизм стал не стимулом, а препятствием на его пути к успеху. Богачи ссылались на верховенство белых и потребность его защищать. Таким образом они хотели остановить движение, которое в конце концов «начало объединять негритянские и белые массы в электоральный блок, который грозил вытеснить интересы «бурбонов» с командных позиций политической власти (как позже писал Мартин Лютер Кинг).

То же касается еще одного агитатора, который выступил против «больших мулов» и выиграл в 1946 году. Джим Фолсом вырос на юго-востоке Алабамы и подростком работал в сезон сбора хлопка на волокновыделывательной машине. Впоследствии служил на торговом флоте, был призывалой при театре в Нью-Йорке и директором департамента трудоустройства во время Нового курса. Он переехал на север к Каллмена (ныне оживленный городок, в котором есть симпатичный крытый мост и необычная монастырская пещера), где занимался продажей страховых полисов: очень выгодная профессия для начинающего политика. Его первая жена работала в социальной службе соседнего округа Уинстон. Фолсом имел более 2 м роста. Додд вспоминает, что, когда тот гостил у своих родных в Дабл-Спрингсе, чтобы великан-сын поместился на кровати, приходилось приставлять к нему стул.

Заметая следы

В некоторых аспектах ситуация в 1946 году здесь с когда-то крепким фермерским классом Алабамы была еще более угрожающей, чем во времена Колба. Едва подавив его бунт, «бурбоны» приняли новую конституцию, то есть в очередной раз протянули ее с помощью махинаций в Черном поясе: тамошние чернокожие избиратели якобы поддержали план, который почти лишал их права голоса через подушные налоги и тесты на грамотность и другие выдумки. Вполне умышленно через те же меры было оставлено без права голоса и значительное количество белой бедноты. Тем временем за долги на много семей бывших землевладельцев ждал статус арендатора земли, то есть они проходили все круги Дантового ада, направляясь к нищете. Вдобавок из Мексики обрушилась безжалостная сила — хлопковый долгоносик. Он уничтожал плантации не хуже любого войска. А затем наступила Депрессия.

Политика Фолсома находила отклик у людей и находит его до сих пор. Он пообещал увеличить расходы на школы и пенсии и положить конец несправедливой конкуренции со стороны принудительного труда заключенных. Кроме того, не был сторонником «выбрасывания американских денег за границу. Хотел отменить ограничение на право голоса. И, не главное, сказал, что улучшит инфраструктуру штата, в частности обеспечит твердым покрытием пути от фермы до рынка. Этот фундаментальный дефицит сохранился в регионе по сей день: его до сих пор обходят автомагистрали общегосударственного значения (как в старые времена обходила федеральная дорога). Мэр Робинсон говорит, что самая большая его проблема — обеспечить финансирование ремонта местных объектов. «Надеюсь, Трамп сделает что-то с инфраструктурой», — намекает он на одну из главных тем президента.

Нерешенная проблема указывает на две постоянно присутствующие черты жизни и политики в этой гористой части страны. Первая — это ее изолированность, как культурная, так и географическая, которая сохраняется несмотря на налет одинаковости, что его создают типичные для всей Америки сети ресторанов быстрого питания и мотелей. Вторая — противоречивое отношение к власти среди сдержанно-гостеприимных местных жителей. Они до сих пор считают правительство мошенниками и, как всегда, гордятся своей самодостаточностью. По словам Рональда Джексона, чья семья живет в округе Уинстон еще со времен до гражданской войны, здесь «ты не зависишь от государства, ты заботишься о себе и своих». В то же время, вне всех сомнений (что можно понять), они хотят иметь больший кусок государственных щедрот.

«Я не подотчетен никаким профессиональным политикам, — сказал Фолсом в 1944 году. — Отвечаю только перед народом». Он никогда раньше не был во власти, и его малобюджетную кампанию, как и Трампа, вели неопытные родственники и друзья. Его почти не поддерживали газеты; как пишет Джордж Симс в своей книге «Большой друг маленького человека» («The Little Big man’s Friend»), Фолсома воспринимали не серьезнее, чем шоумена-любителя. И это шоу, обращено к простому народу, интересное, неутомимое и непоседливое, действовало. Как и бейсболка Трампа, армейские ботинки, которые Фолсом надевал на встречи с избирателями, сигнализировали: это «свой». Он ездил по селам группой Strawberry Pickers, а еще обещал метлой из кукурузы и ведром для пожертвований навести порядок в столице штата, городе Монтгомери, и точно, как Трамп, заявил, что «осушит это болото».

Газета Huntsville Times назвала его победу 1946 года, полученной почти в тех же округах, которые поддержали и Колба, «слепым, глупым бунтом». Его губернаторство от самого начала мог погубить скандал. Он заслужил себе в частности титул Джим-Целовальник: имел привычку целовать шеренги девушек на встречах с избирателями. А еще держался подальше от «лживых газет» так же осмотрительно, как и Трамп (Колб их тоже не слишком любил).

Несмотря на это, выдержав обязательную паузу, Фолсом вновь выставил свою кандидатуру на выборах 1954 года. Его популярность имела очевидное основание: законодательное собрание не пропустило его поправки к Конституции, но программа строительства дорог прошла. «Они всегда обещают золотые горы», — говорит Джексон о политиках, но Фолсом «делал то, что обещал». Это еще одна типично местная черта. Какие бы пышные были электоральные речи, у закаленных жизнью местах вроде Дабл-Спрингса ожидания будут оставаться скромными, а стандарт политической чести (к счастью для Трампа) — низким. Джексон проголосовал за нынешнего президента США, потому что, «возможно, он хоть как-то будет управлять государством и при этом не доведет его до банкротства, не отдаст в чужие руки».

Второй срок Фолсома запятнали скандалы, связанные с кумовством, фондами для подкупа избирателей и пьянством, скрываемым обычно за эвфемизмом «поехал на рыбалку». В конце концов его относительно либеральную позицию в расовом вопросе также использовали против него. Фолсом сетовал, что в Алабаме есть места, «где негр имеет еще меньше шансов на справедливый и беспристрастный суд, чем китаец». Он пытался увеличить плачевно малое количество зарегистрированных темнокожих избирателей. Тех, кто добивался отмены вердиктов Верховного суда о десегрегации, он описывал так: «Это как пес, который воет на Месяц и хвастается, что загнал его на дерево». Когда политики снова расшевелили расовый вопрос, он сказал: «Вы чертовски хорошо знаете, что они пытаются замести следы».

На выборах 1962 года он соперничал с Джорджем Уоллесом: призывы последнего к «закону и порядку» звучали подобно Трамповым. Уоллес, видимо, ближе к представления большинства американцев о демагога. Он упрекал Фолсому «податливостью в вопросе нигеров»; реакция того была сокрушительной, но выборы он все равно проиграл. Кампания Трампа звучали Воллесово, но в основном повторяла Фолсомовую. На это указывают избирательные карты: старые политические сантименты никуда не делись, ведь его поддержал не только округ Уинстон, но и другие твердыни свободного фермерства (сегодня электорат Черного пояса в большинстве своем чернокожий и голосует преимущественно за демократов, как и его предшественники-«бурбоны»).

Такая ситуация не только в Алабаме. Политическую историю Джорджии и Северной Каролины, штатов, которые тоже пересекала федеральная дорога, можно проследить на таких же картах, с теми же вековыми культурными различиями между горцами и жителями равнин, а также между регионами, где было много рабов и теми, где мало. Старые привычки мышления и голосования свидетельствуют, что алабамцы, которые купились на популизм, были, по словам архивариуса Бриджеса, «не просто эмоциональными жертвами демагогов». Часто они четче понимают интересы и несправедливость, чем это бывает в случае популизма. А больше всего, по мнению местного историка Додда, потомкам свободных фермеров Алабамы, как и их предкам, «надоело, что на них смотрят свысока».

Взято с http://web.archive.org/web/20200814232746/https://state-usa.ru/news/511-pochemu-okruga-alabamy-gde-v-1860-kh-bylo-menshe-rabov-golosovali-za-donalda-trampa

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *